Два года молчания: она стерла меня из своей жизни, а мне уже почти 70
Прошло два года. За все это время моя дочь не написала ни строчки. Просто вычеркнула меня из своей жизни. А мне вот-вот стукнет семьдесят
Все в нашем дворе знают мою соседку, Маргариту Соколову. Ей 68, живет одна. Иногда я забегаю к ней с чем-нибудь к чаю просто по-соседски. Она добрая, интеллигентная, всегда улыбается, любит вспоминать поездки с покойным мужем. Но о семье говорит редко. А потом, прямо перед праздниками, когда я как обычно зашла с пирожками, она неожиданно призналась. Впервые услышала историю, от которой до сих пор мурашки по коже.
В тот вечер Маргарита была не в себе. Обычно такая оживленная, сидела тихо, уставившись в одну точку. Я не стала лезть с расспросами просто заварила чай, поставила печенье и села рядом. Долго молчала, будто боролась сама с собой. Потом тяжело вздохнула.
«Прошло два года Ни звонка, ни открытки, даже смс нет. Я звонила номер больше не существует. Даже адреса ее теперь не знаю».
Она замолчала, глаза где-то далеко. А потом, будто прорвало, слова полились сами.
«У нас была счастливая семья. Мы с Георгием поженились молодыми, но не спешили с детьми хотели пожить для себя. Его работа бросала нас по всей стране. Мы много смеялись, обожали наш дом, обустраивали его вместе. Он своими руками построил наше гнездо просторную трешку в центре Москвы. Его гордость».
Когда родилась дочь, Анастасия, Георгий светился. Носил ее на руках, читал сказки, каждую свободную минуту проводил с ней. Глядя на них, я думала, что мне повезло больше всех на свете. Но десять лет назад его не стало. Долгая болезнь съела все сбережения, а потом тишина. Пустота, будто кусок сердца вырвали.
После смерти отца Анастасия отдалилась. Сняла квартиру, хотела самостоятельности. Я не спорила она же взрослая. Приезжала, общались, все было нормально. А два года назад пришла и заявила, что хочет взять ипотеку на свою квартиру.
Я вздохнула и сказала, что помочь не смогу. То, что мы скопили, ушло на лечение Георгия. Моя пенсия едва покрывает коммуналку и лекарства. Тогда она предложила продать дом. «Тебе купить маленькую квартиру на окраине, сказала она, а остальное пойдет на мой первый взнос».
Я не смогла. Дело не в деньгах в воспоминаниях. Эти стены, каждый угол Георгий строил их. Вся моя жизнь здесь. Как я могу это отдать? Она кричала, что отец все делал ради *нее*, что дом все равно рано или поздно будет ее, что я эгоистка. Я пыталась объяснить, что просто хочу, чтобы она однажды вернулась и вспомнила нас Но она не слушала.
Хлопнула дверью в тот день. И ни слова с тех пор. Ни звонков, ни визитов, даже на Новый год не приехала. Позже общая знакомая рассказала, что она все-таки взяла ипотеку, работает на износ две работы, никакой личной жизни. Ни мужа, ни детей. Даже подруга ее месяцами не видела.
А я? Я просто жду. Каждый день смотрю на телефон вдруг зазвонит. Но нет. Даже связаться не могу номер, видимо, сменила. Не хочет меня видеть. Не хочет слышать. Считает, что я ее предала тогда. Но мне скоро 70. Не знаю, сколько еще вечеров проведу у этого окна в ожидании. И вчера, в тихий вечер, когда за окном моросил дождь, я собрала все свои силы и села за старый письменный стол. Взяла лист, ручку ту, что Георгий подарил на день рождения много лет назад. Писала долго, дрожащей рукой, не скрывая слёз. Рассказала всё как люблю её, как тоскую, как каждое утро готовлю чай на двоих, как оставляю пирожки в духовке, будто она сейчас зайдёт. И закончила простым: «Дом это не стены, Настенька. Это ты. А я всё ещё твоя мама».
Отправила письмо на старый адрес, что помнила. Без надежды, но с облегчением. А сегодня утром, проснувшись, увидела на подоконнике белую лилию её любимые. И конверт, аккуратно положенный у двери. С её почерком.